Раненая собака зализывает раны. Если её раздражают блохи на хвосте, она может отгрызть себе хвост. Чтобы избавиться от зуда. Ради комфорта. Ради себя.
Мы тоже живём ради комфорта. Ещё преданнее служим ему. Но мы не в силах отгрызть себе хвост.
По науке, мы верх эволюции, венец природы. И в это нужно верить. Как минимум, стоит.
Животные бьются насмерть. С разорванным мясом. С кусками свисающей плоти. С алой кровью, стекающей по шерсти. И зализывают раны. Вылизывают себя и поднимаются на ноги. А потом мстят. Мстят своим обидчикам.
Нам нужны общества поддержки. Общества анонимных алкоголиков. Анонимных наркоманов. Анонимных сексоголиков. Главное, чтобы анонимных. Слабые не показывают миру лиц. Мы приходим на такие собрания и молимся. Падаем на колени и стонем. Очищение через страдание. Догматическое христианство в действии.
Мы сидим на валиуме. На аспирине. На противозачаточных. На экстази. На кофе. Мы сидим на куче всякого дерьма, которое проникает в нас и пускает корни. Говорят, что в процессе естественного отбора, привыкая к новым условиям жизни, гены меняют свой код. В нас появилось множество новых генов. Гены лекарств. Гены телевидения. Гены наркотиков. Все эти гены современной жизни.
Отлёживаемся в обществах и больницах. Нас вылизывают. Мы младенцы, болтающиеся в материнской утробе, питающиеся через плаценту. Только теперь утроба – мегаполис, а плацента – работа. Мы сосём свой баблос и пытаемся встретить более ущербного индивида. Его мы наречём другом. Возвышение на дне, когда кто-то стучится снизу. Даже не просто стучится, а ломится, неистово бьётся кулаками наружу, сбивая руки в кровь, уничтожая себя. Как черви внутри яблока. Яблока из райского сада. Яблока, надкушенного Евой. И мы все эти черви внутри него. Предавшие Бога, на миг поверившие, что можно продать души и что-то получить взамен, перелезшие в тело Евы и сброшенные в бренный мир.
И каждый раз я чувствую свисающие с себя клоки рваного мяса. Вижу свои безумные, полные боли и отчаяния глаза. Чувствую улыбку, скрывающую самого себя.
Я клоун. Чёрт возьми, я клоун, живущий для потехи других. С меня смеются. С меня плачут. Но я сам, настоящий, всегда одинаков. Загляни мне в глаза, и ты узнаешь, что такое боль.
И в этой боли нет страдания, нет аллегории Христа, висящего на кресте. Эта боль иного свойства. Боль как надежда её достижения.
Мазохисты любят боль. Так пишут в энциклопедии. Но это ложь. Грязная и чёрствая ложь. Боль нельзя полюбить. К боли нельзя привыкнуть. Боль сильнее всего на свете. Оттого она так желанна. И все эти мазохисты, насилуя себя, получают частичку власти над собою же. Боль поставляется им дозировано, порциями. Как дозы наркоману. И как у наркоманов порция боли с каждым новым приёмом становится всё больше. А в конце – гибель, убийство.
Есть факиры, что протыкают себя шпагами. Есть фанатики, что усеивают своё тело иголками. Все они экспериментаторы. Экспериментаторы собственного тела. И все они ищут боль, отказываясь от неё. Они приучили себя местами забыть про болевое чувство. Но стоит их ранить в иное место, и они сражены.
У каждого есть ахиллесова пята. Боль всегда сильнее.
И если представить, на миг, что Христос был мазохистом и всего лишь мечтал кайфануть на кресте, то можно понять, почему он так рьяно и преданно шёл с терновым венком на голове. Полз, оплёванный и униженный.
Но он ошибся. Гвозди в его руках не стали шипами роз. Копьё в его подреберье не стало факелом спасения. Он ощутил всю безграничность боли и возопил к Отцу. И Отец рассмеялся. Он вдруг понял, что так и люди не в силах расценить истинную боль. И Бог простил, посвятив умирающего в спасители.
Однажды, когда я родился, мне сказали, что жизнь – это страдание, непрерывный катарсис, суицидальный трип. Я поверил.
Но до сих пор я не увидел страдания. Не увидел боли. Не увидел муки. Я так и не увидел того нового Христа, что искупит все наши грехи.